После начала масштабных блокировок в интернете и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны тех, кто ранее публично их не оспаривал. Многие впервые со времени начала полномасштабной войны России против Украины всерьез задумались об отъезде. Старший научный сотрудник берлинского аналитического центра по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая полагает, что режим впервые за последние годы подошел к черте внутреннего раскола. На ее взгляд, жесткий курс на цифровые запреты, за который в значительной степени отвечает ФСБ, вызывает раздражение у технократов и существенной части политической элиты страны.
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков нарастающих проблем у российского политического режима действительно накопилось немало. Общество уже давно свыклось с постоянным ростом числа запретов, но за последние недели ограничения начали вводиться с такой скоростью, что к ним просто не успевают приспосабливаться. К тому же новые запретительные меры все плотнее затрагивают повседневную жизнь практически каждого жителя страны.
За два десятилетия общество привыкло к довольно эффективной цифровизации: при всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» она давала возможность получать большое количество услуг и товаров быстро и в приемлемом качестве. Даже первые годы войны и связанные с ней запреты почти не разрушили эту систему: заблокированные Facebook* и X (бывший Twitter*) никогда не играли центральной роли, Instagram* продолжили использовать через VPN, а аудитория мессенджеров просто сместилась из WhatsApp в Telegram.
Теперь же привычный цифровой ландшафт за считаные недели начал обваливаться. Сначала последовали затяжные сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, а пользователей стали массово подталкивать к переходу в государственный мессенджер MAX. После этого под удар попали и VPN‑сервисы. По телевидению стали продвигать идею «цифрового детокса» и важности «живого общения», однако такая риторика плохо сочетается с реальностью глубоко оцифрованного российского общества.
Политические последствия происходящего до конца неочевидны даже внутри самой системы власти. Курс на закручивание цифровых гаек реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от ФСБ, при этом полноценного политического сопровождения у этих шагов нет, а исполнители на более низком уровне зачастую сами критично относятся к новым запретам. Над всей этой конструкцией стоит президент, который слабо ориентируется в технологических нюансах, но тем не менее дает формальное одобрение, не вдаваясь в детали.
В итоге форсированное наступление на интернет сочетается с негласным сопротивлением и осторожным саботажем на нижних этажах исполнительной вертикали, открытой критикой даже со стороны лояльных власть предержащих и усиливающимся недовольством бизнеса, местами перерастающим в панику. Общую раздраженность подпитывают регулярные и масштабные технические сбои, когда элементарные действия — вроде оплаты банковской картой — внезапно оказываются невозможными.
Для рядового пользователя картина выглядит мрачно: интернет нестабилен, файлы и видео не отправляются, установить соединение по звонку бывает трудно, VPN постоянно отключается, банковской картой нельзя расплатиться, снять наличные тоже не всегда получается. Сбои в работе инфраструктуры со временем устраняют, но ощущение нестабильности и страх перед новыми проблемами никуда не исчезают.
Все это происходит на фоне растущего общественного недовольства за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не идет о том, сможет ли власть формально одержать победу, — в этом сомнений почти нет. Вопрос в другом: как провести голосование без сбоев и скандалов в условиях, когда управление информационной повесткой ослабевает, а ключевые рычаги реализации непопулярных решений концентрируются в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики при этом и финансово, и политически заинтересованы в продвижении MAX. Но они же за последние годы привыкли к автономности Telegram, к отлаженным сетям информирования и неформальным правилам игры внутри этого мессенджера. Практически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации ведется именно там.
Государственный мессенджер, напротив, максимально прозрачен для спецслужб. Любая политическая или околополитическая активность, переплетенная с коммерческими интересами, становится легко прослеживаемой. Для чиновников и политических менеджеров это означает не просто привычную координацию работы с силовым ведомством, а резкое увеличение собственной уязвимости перед спецслужбами.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовому блоку — явление давнее. Однако организационная ответственность за выборы по‑прежнему лежит на внутриполитическом блоке администрации, а не на профильном управлении ФСБ. При всей неприязни к иностранным цифровым платформам в этом блоке явно недовольны тем, какими методами спецслужбы ведут с ними борьбу.
Политтехнологов и кураторов раздражает растущая непредсказуемость и сужение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, напрямую затрагивающие отношение граждан к власти, теперь нередко принимаются без их участия и даже вопреки их интересам. Дополнительную неопределенность создает отсутствие ясности относительно военных планов России в Украине и дальнейших дипломатических шагов руководства страны.
В таких условиях подготовка к голосованию превращается в задачу с неизвестными: очередной крупный сбой связи может в любой момент радикально изменить общественные настроения, а сама кампания может пройти как в условиях относительного затишья, так и на фоне эскалации боевых действий. В логике системы это подталкивает к усилению административного давления и принуждения, где идеология и работа с нарративами отходят на второй план. Соответственно, сокращается пространство влияния тех, кто отвечал за управляемую политику и информационный контроль до войны.
Военная кампания дала силовикам дополнительный аргумент в пользу расширения полномочий: практически любое жесткое решение можно обосновать интересами безопасности, понимаемой максимально широко. Но по мере радикализации курса растут издержки для конкретной, повседневной безопасности. Защита абстрактной «безопасности государства» все чаще происходит за счет риска для жителей приграничных регионов, для бизнеса, для чиновничьего аппарата.
Стремление к тотальному цифровому контролю ведет к тому, что под угрозу ставится своевременное оповещение о ракетных и артиллерийских обстрелах, когда отключается привычный канал связи; затрудняется работа военных подразделений, сталкивающихся с перебоями коммуникаций; разоряются мелкие предприниматели, зависящие от интернет‑рекламы и онлайн‑продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных с точки зрения системы выборов — напрямую связанная с выживанием режима — постепенно отодвигается на второй план по сравнению с идеей полного контроля над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация, в которой не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя менее защищенными именно из‑за постоянного расширения государственного контроля во имя противодействия гипотетическим угрозам будущего. После нескольких лет войны в политической системе практически не осталось реальных противовесов ФСБ, а роль президента все заметнее превращается в роль арбитра, предпочитающего не вмешиваться.
Публичные заявления главы государства показывают, что силовая спецслужба получила карт‑бланш на реализацию новых ограничений. В тех же репликах ясно видна дистанция президента от технологической повестки: недопонимание сути происходящего и нежелание погружаться в технические детали.
Конфликт силовиков и технократов
При этом положение самой ФСБ нельзя назвать безоблачным. Несмотря на усиление силового влияния, институциональная архитектура режима в значительной степени сохраняет довоенный облик. В системе по‑прежнему присутствует сильное технократическое крыло, формирующее экономическую политику, влиятельные государственные и окологосударственные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, а также внутриполитический блок, расширивший зону своей ответственности и на внешнее направление. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и зачастую напрямую вопреки их интересам.
В этих условиях неизбежно встает вопрос: кто в итоге подчинит себе кого. Сопротивление внутриэлитной среды толкает силовую структуру к жестким ответным действиям. Любая попытка саботажа или публичное выражение несогласия провоцирует еще большее давление и стремление окончательно перестроить систему под нужды силового блока. Логика подсказывает, что реакцией на голос недовольства даже среди лоялистов станут новые репрессивные шаги.
Далее многое зависит от того, приведет ли новая волна давления к росту сопротивления в элите и сумеют ли силовые структуры справиться с потенциальным внутриэлитным конфликтом. На ответы накладывается тень растущих сомнений в способности действующего руководителя страны предложить выход либо к миру, либо к военной победе, а также в его информированности о реальном положении дел. Готовность полагаться на «профессионалов», фактически передавая им инициативу, только усиливает эту неопределенность.
Долгое время сила воспринималась как главное политическое преимущество президента и ключевой элемент устойчивости системы. Ослабление этого фактора объективно делает его фигуру менее востребованной даже для силовиков, которые были опорой режима. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную фазу, а конфликт между силовым контролем и технократическими интересами обостряется.
