Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость позиций Путина

Военный конфликт в Иране стал моментом истины для Москвы и лично для Владимира Путина.

Российский президент Владимир Путин в иранской войне фактически остался на вторых ролях, лишь изредка комментируя происходящее и не оказывая реального влияния на развитие событий. Это контрастирует с воинственной риторикой российских чиновников и показывает реальные масштабы влияния России в нынешних условиях.

Опыт иранского кризиса закрепляет представление о современной России как о державе второго порядка: несмотря на громкие заявления, она все чаще оказывается там, где ее влияние ограничено, а ключевые решения принимают другие центры силы. При этом страна по‑прежнему остается опасным игроком, но не основным участником самых важных мировых договоренностей.

Спецпредставитель президента РФ Кирилл Дмитриев активно выступает с резкими заявлениями в адрес западных стран на фоне напряженных отношений с США и попыток обсуждать будущее российско‑американского диалога и урегулирования войны в Украине.

Так, он утверждал, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях он называл премьер‑министра Великобритании Кейра Стармера и европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Аналогичную линию в еще более агрессивной форме проводит заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев.

Смысл такой риторики понятен: попытка подыграть американскому одностороннему подходу, ослабить позиции Лондона, Парижа и Берлина и расширить любые разногласия внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят гораздо менее выгодно.

Аналитики отмечают, что Россия оказалась в положении «экономически безнадежного случая», увязнув в затяжной и крайне дорогой войне, последствия которой общество может не преодолеть в полной мере. Отношения с Китаем характеризуют как глубоко асимметричные: Пекин имеет больше свободы маневра, а Москва выступает младшим и зависимым партнером.

В то же время страны НАТО продемонстрировали, что могут возражать США, как это проявилось в дискуссиях вокруг Ирана, вызывая недовольство у президента Дональда Трампа. Возникает вопрос: смогла бы Москва в аналогичной ситуации столь же уверенно сказать «нет» Пекину?

Европейская комиссия сообщает, что доля российского газа в импорте ЕС сократилась с 45% в начале войны до 12% к 2025 году. Евросоюз принял законодательные решения о поэтапном полном отказе от оставшихся поставок, резко уменьшив главный рычаг давления Москвы на Европу, действовавший десятилетиями. На этом фоне агрессивные заявления Дмитриева и Медведева выглядят скорее проекцией собственных слабостей.

Пока в России настаивают на «слабости» Великобритании, Франции и Германии, факты указывают на иное: именно Москва связана в Украине, ограничена в маневре в отношениях с Китаем и постепенно исключается из энергетического будущего Европы. Громкая риторика в этом контексте становится не признаком силы, а признанием уязвимости.

Одним из показательных признаков иранского кризиса стало то, что важная роль в достижении режима прекращения огня и подготовке следующего раунда переговоров досталась Пакистану. Ключевая дипломатия шла через Исламабад, а не через Москву.

Россия не стала центром переговорного процесса даже тогда, когда ее один из немногих союзников на Ближнем Востоке столкнулся с вопросом о собственном будущем. Это подчеркивает статус Москвы как государства на обочине, а не незаменимого посредника.

У Кремля сегодня нет достаточного доверия и авторитета, чтобы выступать в роли главного кризис‑менеджера. Россия оказывается в положении наблюдателя с ограниченными возможностями влияния.

Сообщения о том, что Москва могла предоставлять иранским силам разведданные для атак на американские цели, в Вашингтоне вызвали скорее равнодушную реакцию: не потому, что это заведомо неверно, а потому, что эти действия не меняют картину на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнерстве России и Ирана тоже не превратилось в договор о взаимной обороне, что подчеркивает: ни одна из сторон не способна реально прийти другой на помощь.

Наиболее заметным результатом кризиса для России стали не стратегические, а экономические эффекты. Рост цен на нефть после сбоев в Персидском заливе и решение США смягчить часть ограничений на российскую нефть увеличили доходы Москвы не из‑за ее способности управлять конфликтом, а благодаря изменению внешней конъюнктуры.

До этого поступления от экспорта энергоносителей резко снижались, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а новая волна напряженности на Ближнем Востоке, по оценкам, могла вдвое увеличить нефтяные налоговые поступления за апрель – до примерно 9 миллиардов долларов. Для российской экономики это ощутимое облегчение.

Но рост доходов сам по себе не свидетельствует о мировом лидерстве. Оппортунистическое использование чужих кризисов не равно реальным рычагам влияния. Страна, которая выигрывает только потому, что Вашингтон скорректировал собственную политику, фактически остается сторонним бенефициаром, а не автором происходящего. При этом ситуация способна столь же быстро измениться в обратную сторону.

Куда более серьезной проблемой становится сокращение пространства для маневра Москвы в отношениях с Китаем. Исследователи говорят о выраженном «разрыве в зависимости», который дает Пекину асимметричное стратегическое преимущество.

Китай способен без существенных потерь перестроить свою политику, если издержки сотрудничества с Россией возрастут. Москва же располагает куда меньшими ресурсами для давления: она в большей степени зависит от китайских товаров, рынков и, в особенности, от экспорта подсанкционной нефти в КНР, который критически важен для финансирования войны в Украине.

Такое соотношение сил опровергает упрощенные представления об «антизападной оси», где Россия и Китай выступают якобы равноправными партнерами. На практике Москва оказывается более стесненным участником этих отношений.

Это, вероятно, станет особенно заметно на фоне перенесенного визита Дональда Трампа в Китай, запланированного на 14–15 мая. Для Пекина приоритетом остается управление отношениями с США – главным соперником и одновременно ключевым экономическим партнером.

Стратегическое партнерство с Россией безусловно важно для Китая, но все же вторично по сравнению с американским направлением, напрямую связанным с вопросами Тайваня, ситуации в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировой торговли и инвестиций. Россия же, чьи ключевые внешние связи в значительной степени зависят от решений Пекина, явно не занимает вершину мировой иерархии и действует в пределах навязанного ей «потолка».

Несмотря на сужение пространства для стратегических маневров, Россия сохраняет набор инструментов давления, пусть и не меняющих глобальные правила игры. Кремль по‑прежнему способен усиливать гибридное воздействие на страны НАТО с помощью кибератак, вмешательства в политику, экономического давления и агрессивной риторики, включая прямые или завуалированные ядерные угрозы.

Москва может попытаться нарастить усилия против Украины в период нового наступления и дипломатического тупика, в том числе чаще применяя новое высокотехнологичное вооружение. Параллельно возможно дальнейшее углубление скрытой поддержки Ирана, что увеличит издержки США, но рискнет перечеркнуть возможные договоренности с администрацией Трампа по украинскому направлению и санкциям.

Такие действия представляют собой заметные риски для безопасности, однако больше похожи на поведение «спойлера» – игрока, способного портить планы другим, но не формировать повестку или добиваться выгодных изменений за счет подавляющей экономической или военной мощи.

У Путина действительно остаются определенные «карты», но это инструменты участника со слабой позицией, вынужденного полагаться на блеф и угрозы, а не на устойчивое влияние и способность задавать условия игры.

На фоне геополитических ограничений российская экономика испытывает растущее давление из‑за войны в Украине и ответных действий Киева и союзников.

Украинские удары беспилотников по российской нефтяной инфраструктуре привели к заметному снижению добычи. По оценкам, в апреле объемы добычи в РФ могли уменьшиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем первых месяцев года.

В сопоставлении с показателями конца 2025 года падение, по прогнозам, может достигнуть 500–600 тысяч баррелей в сутки, что создает дополнительные бюджетные и технологические риски для отрасли.

Параллельно обсуждаются новые ограничения для граждан РФ на территории Европы. В Евросоюзе рассматривают инициативу о полном запрете въезда в страны блока для россиян, участвовавших в боевых действиях против Украины. Ожидается, что соответствующее предложение будет вынесено на рассмотрение Европейского совета на одном из июньских заседаний.